Звёздный правдоруб

— Куда? А ну, положь на место! — сухая, покрытая старческой гречкой рука перехватила мое запястье так цепко, словно я не тарелку в корзину ставила, а фамильное серебро в карман прятала. — Антонина Павловна, вы в своем уме? — я отдернула руку, едва не выронив скользкую от жира тарелку. — Двадцать первый век на дворе. Машинка полупустая стоит. Что вам, жалко? Свекровь встала грудью перед посудомойкой — маленькая, сгорбленная, но непробиваемая, как дот. Халат на ней был старый, фланелевый, застегнутый на все пуговицы, будто она мерзла даже в июльскую жару...

— Не смей мне врать, Витя. Я не слепая. И не глупец, хоть ты меня такой, видимо, все эти тридцать лет считал. Ольга швырнула на кухонный стол полотенце. Оно шлепнуло мокрой тряпкой, задев сахарницу, и белые крупинки посыпались на клеенку, как мелкий колючий снег. Виктор стоял у дверного косяка, ссутулившись. На нем была старая домашняя футболка, растянутая на животе, и выглядел он сейчас не как герой-любовник, а как побитый пес. Но Ольгу эта жалость только злила. Внутри у нее все клокотало, будто чайник, который забыли выключить...

— Опять кто-то в холодильнике хозяйничал! — голос у неё дрожал, хотя старалась говорить спокойно. — Я вчера котлеты жарила — целую сковородку. Сегодня — пусто. Ни одной! — Мама, может, ты забыла? — Юра выглянул из комнаты, волосы взъерошенные, глаза сонные. — Не "забыла"! — отрезала она. — Я их убирала в контейнер, ставила на верхнюю полку. На кухню медленно вошла свекровь. Шарф сбился, на плечах старая кофта с пятном от соуса. — Да что там этих котлет, — сказала спокойно. — Подумаешь, пара штук...

— Опять новая кофточка? — Павел криво усмехнулся, кивая на пакет с маркировкой магазина. — Ты, видно, зарплату решила на себя всю потратить? — А кто же на меня потратит, если не я, — спокойно ответила Ада, развязывая шнурок. — Или ты надеялся, что я в той же старой блузке и в гроб пойду? — Ну вот, началось... — пробурчал он, глядя в телевизор. — Я только сказал, что дороговато, а ты уже с нападками. В квартире пахло жареным луком и терпким табачным дымом. На столе — тарелка с остывшим борщом и банка дешёвого пива...

— Всех подруг позвала на праздник без моего ведома! — удивилась невестка. — А что такого? — спокойно откликнулась Лариса, не поднимая глаз от миски с салатом. — Мы же семья. Не чужие люди. — Семья? — Ира подняла брови. — Вы со своими подругами тут устроили цирк! Я даже не знала, что у нас праздник! — У нас день рождения у Лёшки, — напомнила Лариса. — Тридцать же всё-таки. Хотела сюрприз сделать. — Сюрприз? — голос Иры сорвался. — Сюрприз, значит! Отлично. Только почему без меня? — Потому что ты была на работе, — просто ответила свекровь...

– Где мясо, Марина? – Какое мясо, мама? – То самое. Кусок свинины, что я вчера готовить собиралась. Исчез. Я стояла у кухонной мойки, в руке губка, на столе капал кран. Небрежно ответила: – Не знаю. Может, Юра пожарил. – Не тронь Юру! Он бы без спроса не полез! Юра, как назло, в этот момент встал из-за телевизора, почесал затылок и пробормотал: – Мам, да ладно, не ссорьтесь вы с утра. Я колбасу куплю вечером. – Колбасу! – вскинулась свекровь. – Это мясо было на ужин. Я его мариновала! Я вдохнула – медленно, будто считала до десяти...

— Простите… вы — дочь Николая Андреевича? Марина обернулась. На пороге ритуального зала стояла женщина в тёмном пальто, мокрые от мороси волосы прилипли к лицу. Рядом — мальчик лет семи, такой же растерянный, с красным носом. — Да… — тихо ответила Марина, чувствуя, как у горла поднимается узел. — А вы?.. Женщина вздохнула, опустила глаза на ребёнка. — Он обещал жениться на мне. Марина не сразу поняла смысл фразы. Люди вокруг — соседи, знакомые отца, сослуживцы — обернулись. В зале стало так тихо, что было слышно, как где-то закрывают урну с венками...

— Где мясо, Юр? — Олеся стоит у холодильника, рука в дверце, холод тянет по пальцам. — Вчера целый кусок лежал. Сегодня пусто. — Мама брала, — отвечает Юрий, не отрываясь от телевизора. — Сказала, вам суп сварить. — Мне?! — у Олеси смешно поднимается голос. — Я этот суп даже не собиралась варить. Я вообще работала целый день! — Ну, ей тяжело, — тихо говорит Юрий. — Она же не станет просто так. Олеся смеётся — коротко, сухо, будто кашлянула. — Конечно. Маме тяжело. А мне что, фейерверки легко? Каждый выходной — твоя родня...

Мои золотые украшения — это память от бабушки, и сдавать их в ломбард я не позволю — спрятала шкатулку Тамара — Где серёжки, мам? — Какие? — Золотые. С крошечным камешком. — Ага, те самые, что бабушка мне завещала. А что? — Мы же договаривались — на ремонт. — Мы? Вот это поворот. Когда это я участвовала в этом "мы"? Сын Семён стоит в дверях кухни, в руках — кружка без ручки, та самая, из комплекта "на новоселье" ещё девяносто второго года. Я в халате, с бигуди на затылке. У меня сегодня день духовной закалки...

— Опять котлеты пропали? — Феня резко хлопнула дверцей холодильника. — Сколько можно, Юра?! — Что ты орешь? — Юра не отрывался от телевизора, переключая каналы. — Мама взяла. Сказала, ей тяжело. — Тяжело?! — Феня схватила пустую тарелку с полки и швырнула её на стол. — У тебя мама тяжело, а у меня кто? У меня тоже тяжело! Я готовлю, стираю, в магазин бегаю — и всё это ради чужой старухи?! — Не смей так говорить! — Юра впервые оторвался от экрана. — Это моя мать! Она старая, одинокая. У неё никто, кроме нас...

— Ты проиграл все деньги в карты и просишь на проезд? — сказала она тихо, почти устало. — Иди пешком, полезно для ума. Хлопнула дверь. Так что в раме звякнуло стекло. Он остался на лестничной площадке — потёртые джинсы, промокшая куртка, пластиковый пакет с мятыми купюрами и какими-то квитанциями. Наталья вжала ладони в холодную деревянную створку — сердце колотилось в висках. Минуту стояла, потом разжала пальцы. Пот с ладоней остался на лаке. Она прошла на кухню. На плите остывал борщ. Холодный, жир собрался плёнкой...

— Тамара, ты что, с ума сошла? Золото твое бабушкино? Да это просто старая рухлядь! Мне завтра деньги нужны, срочно. Ломбард рядом, отдашь шкатулку — и порядок. Голос мужа резал, как нож по стеклу. Я стояла у плиты. Руки в муке. Тесто для пирогов липло к пальцам. За окном гололед. Асфальт блестел, как каток. Вечер. Темнота в четыре часа. Холод вползал в квартиру. Батареи еле греют. — Вить, не начинай. Это не просто золото. Бабушка перед смертью отдала. Серьги. Кольцо. Память. Он фыркнул. Шаги тяжелые...